Злостный_флегматик
Я не амбидекстр, я только учусь!
я таки в курсе, что это странный и никому не известный фандом; я таки в курсе, что бессмысленно выкладывать этот фик в днявочку, у которой 1 подписчик и при этом надеяться на фидбек; но я таки это выложу.
а ещё я страдаю хуйнёй и пишу достаточно объёмные вещи по фандому, который никоим боком не относится к моим командам на фб

и да, когда-нибудь я напишу к нему сиквел. :)

Название: Пустое поле
Автор: Злостный_флегматик
Фандом: Ангелина Балерина (Аngelina Вalerina)
Размер: 1610 слов / 1635 слов с примечаниями
Пейринг/Персонажи: Анжелина, Элайза, Генри, миссис Миллер
Категория: джен
Жанр: драма
Рейтинг: G — PG-13
Саммари:
В конце концов, глупо верить в сказки, когда Сталин захватил одну половину Европы, а Гитлер — другую, и два адских тоталитарных механизма из крови и железа вот-вот столкнутся, не оставив никому и малейшего шанса выжить.
Предупреждения: 1938 год!ау, мистика, ООС

Анжелина беззаботно болтает о пустяках, стараясь не подавать виду, что боится. Отец вырезает хэллоуинский фонарь из ярко-оранжевой пузатой тыквы и прячет взгляд под сползшими за кончик носа старомодными очками. Анжелина знает: там залегли глубокие лиловые тени страха. Отец запрещает себе бояться — и ужас выползает наружу бессонницей, аморфный и сдавленный, как уродливые существа с картин сюрреалистов.

Скоро миссис Миллер зайдёт за угощением для общего праздника. Скоро Элайза предложит пойти наверх, в их общую спальню, — делать костюмы, а Генри, глупый капризный Генри радостно побежит за ней, громко топая по деревянной лестнице и визжа от восторга, а после — от обиды. И можно будет поверить, что всё в порядке. Всё по-прежнему.

Отец рассказывает какую-то сказку, добродушно поглядывая из-под очков. Вырезанная им рожа на тыкве хищно щерится. Так, наверно, улыбаются фашисты — холодно, по-звериному жестоко.

Генри плачет, испугавшись сказки. Анжелина не вслушивается: она уже слышала её, отец рассказывает именно эту сказку каждый Хэллоуин; да и не любит Анжелина сказки. Анжелина им попросту не верит — как не верит всему, что нельзя потрогать руками. А какая любовь без веры?

Так нельзя, — говорят ей все, покачивая головой. Нельзя быть такой упёртой материалисткой.

Анжелина знает, что нельзя. Только она по-другому не может.

Анжелина помешивает патоку для миссис Миллер и, зачерпнув ложкой, пробует. Розоватая сладкая масса побулькивает в кастрюле. Вот она — настоящая. Она застревает в зубах приторными комками, и от неё иногда накатывает удушливыми волнами тошнота.

А разве можно лизнуть и понюхать сказку? Разве можно откусить от неё?

Интересно, а можно ли попробовать на вкус фашизм?

Анжелина не знает ответа — пожалуй, впервые в своей жизни. Анжелина чувствует только, как с каждым днём тучи сгущаются сильнее, и осенний ветер всё злее и беспощаднее. И чуть слышно, как далеко-далеко, в далёкой-далёкой Германии страшные люди со звериными оскалами собирают эту лязгающую, визжащую, хрипящую машину. Машину смерти, которая убьёт всех их.

В комнате жарко натоплено, и на плечах у Анжелины пёстрая мамина шаль, — но это не спасает от ледяной струйки страха, принесённой шальным ветром из далёкой-далёкой Deutschland*. Этот подлый ужик, холодный и чешуйчатый, прополз в щель между дверью и осевшим порогом, нырнул за воротник и стёк тяжёлым трупом по спине, обмахнув скользким хвостом лопатки.

Их убьют. Их всех убьют.

Нельзя верить или не верить в это. Это так же ясно, как и то, что духов не существует. Анжелина слишком хорошо помнит, кто была их мать, оставившая им лица, красноречивые, как позор. Анжелина слишком хорошо понимает: это приговор. Смертный приговор.

Анжелина постоянно слушает радио — даже когда работает по дому. Металлический ящик верещит с утра до ночи последними известями и громкой, навязчивой музыкой. Иначе всё стихнет, и вязнущую на языке тишину можно будет потрогать руками.

Анжелина говорит и смеётся нарочито громко, Анжелина едва не прыгает, взбираясь по лестнице — старые ступеньки жалобно скрипят. Когда становится нечего сказать, Анжелина шуршит тканью и бумагой, кричит на Генри, бегает по комнате — будто бы в радостной суматохе. Анжелина хочет, чтобы это праздничное веселье, хохочущее и безумное, поглотило и её — безвозвратно, с головой. И в какой-то момент у неё даже получается это, она ныряет в эту кипучую, как шампанское, бешеную волну. Она готова заплатить всем, лишь бы удержать этот миг, не выплывать, пусть даже потом волна радостно и зло бросит её на скалы, и останется лишь окровавленный изломанный труп.

В воде не слышно первого взрыва.

Но всё же Анжелине приходится замолчать. И тишина наваливается вновь, течёт в уши струйкой расплавленного свинца, душит плотным ватным одеялом; и от восхитительной короткой передышки тишина становится ещё больнее и тяжелее.

Иногда Анжелине жаль, что она оставила танцы и закинула пуанты на чердак. Танцы были счастьем, танцы были забвением; и нельзя танцевать без музыки, нельзя танцевать в тишине, мёртвой и ледяной.

Анжелина и Элайза бегут за листьями для наряда. И замечают краем глаза, как Винсент, нескладный, высокий Винсент, год уже увивающийся за Анжелиной, виновато и смущённо оправдывается перед толпой взрослых, как ревёт Генри, задетый где-то глубоко неосторожной фразой...

Генри плачет и кричит:

— Я ненавижу Гитлера!

Ему зажимают рот, вытирают слёзы и успокаивают. Об этом не стоит говорить. Об этом нельзя говорить.

Молчи. Не позволяй уголкам губ опуститься. Не позволяй неосторожным словам выпорхнуть наружу стайкой быстрокрылых птиц. А если молчать невтерпёж — зашей болтливый рот суровыми нитками и не бери в руки коварных ножниц. Если сердце заходится тревожной болью, когда смотришь на этот обычный мирный вечер — возможно, последний мирный вечер, — то вырви его из груди и запри это живое и трепещущее в сундуке с железными скобами, а ненужный ключ брось в старый пруд.

Иначе будет хуже, чем сейчас. Иначе и тебе станет хуже, маленькая самоуверенная Анжелина, как же ты не догадалась? И отец перестанет скрывать то, что он давно уже стаскивает в старый чулан под лестницей всё, что нужно для срочного бегства, и миссис Миллер потрясённо и горько скажет "Mein Gott!**" на ненавистном грубом языке. Языке воинов, языке войны.

Языке убийц.

Миссис Миллер, почему у вас такое лицо — правильное, чеканное, будто отлитое из стали? Почему у вас волосы точно изо льна, светлого, лёгкого, пушистого? Почему у вас такой выговор, ясный, чёткий, чуть-чуть неестественный?

Зачем вы нарядились ведьмой, миссис Миллер?

Зачем вы отнимаете у нас последнее?

...Красивое слово — "чинквечеддер". Изящное. Звонкое. Итальянское.

А ведь война разъедает сейчас Италию, война проникла в многострадальную Италию, как микроб проникает в ослабленный болезнью организм. Война незаметно прокралась тёмными переулками-артериями и вспухла в самом сердце, и запустила метастазы, вёрткие, чёрные...

И теперь там никому уже не до Хэллоуина.

Там никому уже не до праздников. Праздник будет тогда, когда Италия сможет отмыться от красного и коричневого, праздник будет яркий и светлый...

Праздник будет. Но не для всех.

Село постепенно исчезает из виду — Анжелина и Элайза уходят вдоль петляющего шоссе всё дальше в поля и перелески. Они идут сосредоточенно, смотря себе под ноги и взявшись за руки, чтобы не затеряться в тумане.

И когда от деревни остаются только мерцающие рыжие огоньки, с трудом продирающиеся сквозь глухую синеву, они ступают на заброшенное поле.

— Смотри, Анж!

Они не ищут уже ничего, да и не искали. Просто пытались убежать от людей, пытались убежать от той неизбежности, что была с каждым днём всё ближе. От тихих разговоров в кухнях и в палисадниках, когда-никто-не-слышит. От всеобщей кажущейся беспечности и от обыденности, которая вовсе не была обыденностью. Сбежали, в собственном эгоизме не признаваясь друг другу и не желая облегчить собственную участь, сказав о своих страхах.

Туман обнимает их тусклым, мутным, вязким стеклом, спутывает мысли, навевает стылую дрёму и давит на плечи невыносимой тяжестью. Вокруг шепчется что-то, вороша сухостой. И пальцы вытянутой вперёд руки едва видны.

И лишь слегка проблёскивает что-то в этой сизо-лиловой завеси — тёмное, изменчивое. Элайза снова показывает на неверный силуэт:

— Смотри!

Люди не ходят так — плавно, вкрадчиво, неслышно. Люди не ходят здесь.

Глупый Генри был прав, Генри оказался умнее их, притворяющихся скептичными и циничными взрослыми. Генри знал бы, что делать сейчас, что сказать; но Генри с ними нет, они сами накричали на него и выгнали...

В Хэллоуин творятся странные вещи. Несбыточные. Иррациональные. Уж кому знать, что они иррациональные, как не Анжелине, вечной рационалистке и материалистке.

Если есть ведьма Чинквечеддера, значит, есть и Бог, есть и справедливость; значит, всё, о чём говорят по радио — враньё, Бог не допустил бы второго такого кошмара. Или, может быть, дикторы просто преувеличивают масштабы катастрофы. Может же такое быть?..

Ведьма подходит ближе. Тонко рисуется в грязно-фиолетовой дымке одутловатый, бесформенный, будто взбухший капюшон, мягко рассеивается рыжий свет из тыквенного фонаря, разгоняя сгущающуюся тьму.

Война обойдёт их стороной, правда же?..

Правда! Ведь по-другому просто не может быть!..

...Ведьма исчезает в густом, комковатом тумане — как будто и не было её никогда.

Им остаётся лишь пустое поле.

Пустое поле — рытвины от кротовьих нор и холмики древних могил. Жёлтая пожухлая трава и тоненькие бледные колоски озимых. Пугало в потрёпанном рыжеватом пальто и с хэллоуинской тыквой вместо головы.

Пустое поле и бессердечная мгла. Больше у них ничего не осталось.

В мутном небе кричат журавли. Их клин, как живые ножницы, взрезает подкладку угрюмых облаков.

Может быть, лучше верить в сказки. Как Элайза. Как Генри. Поверить в то, что всё замечательно, и выключить радио навсегда. Война пока далеко на юге, раздирает в клочья Испанию. Когда-нибудь она придёт и сюда — но это будет нескоро, нескоро же, правда?

Или нет. Или вообще не придёт, захлебнётся в собственной крови, грязи и гное. Может же такое быть?..

Элайза шепчет что-то в ладони, прикрыв ими рот. У неё тонкие, не загрубевшие ещё от работы, но красные и покрывшиеся цыпками от холода пальцы.

Элайза молится. Анжелина не слышит слов — но так никогда не говорят с людьми. Так говорят только с богами, с духами — одухотворённо и отчаянно.

Её, наверно, стоило бы утешить — иначе она расплачется и закричит, как Генри: "Я ненавижу Гитлера!". Только Анжелина не умеет утешать. Бог предал их, пусть его и не существовало.

Из горла рвётся крик. Он расчищает себе дорогу наружу, впиваясь когтями в беззащитную плоть, удушая, как гаррота***.

Ещё немного — и Анжелина не сможет сдержать яростное, отчаянное и злое "Я ненавижу Бога!". Анжелина слишком тяжело переносит эту тишину, впивающуюся безжалостно острыми иглами.

Пустое поле кутается в туман, как бальзаковская кокетка — в пуховое манто. Поле не радо им. Они здесь чужие. Они должны уйти. И ведьма Чинквечеддера — просто сказка.

В конце концов, глупо верить в сказки, когда Сталин захватил одну половину Европы, а Гитлер — другую, и два адских тоталитарных механизма из крови и железа вот-вот столкнутся, не оставив никому и малейшего шанса выжить.

Журавли кричат тоскливо и горько. Теперь они похожи не на ножницы — но на усы, чёрные и жёсткие.

Анжелина кладёт руку Элайзе на плечо:

— Пойдём, Элис. Нам здесь нечего больше делать. Ведьмы Чинквечеддера не существует, — она говорит, и собственные слова кажутся ей жалкими, бессвязными, неубедительными.

— Пойдём, Анж, — глухо отзывается Элайза, сбрасывая сестрину руку и шагая к дороге.

Анжелина догоняет её, путаясь в юбке, и вскоре они обе вываливаются на запылённую дорогу. Им навстречу движется силуэт в тёмном плаще, держащий у груди тыквенный фонарь. Силуэт проходит мимо них, и у ведьмы Чинквечеддера оказывается чеканное правильное лицо, обрамлённое белокурыми прядями.


Примечания:

* Deutschland (нем.) — Германия
** Mein Gott! (нем.) — Боже мой!
*** Гаррота — орудие пыток. Использовалось в основном для медленной и мучительной смерти от удушения.

@темы: фики, разнофандомное, мини, джен, Ангелина Балерина, PG-13, PG, G